Российский дизайнер и декоратор Евгения Жданова — имя, которое хорошо знают в профессиональной среде. Она входит в ТОП-100 дизайнеров по версии AD Russia, финалист международной премии SBID Interior Awards в Лондоне, лектор ведущих дизайн-школ, амбассадор выставок, автор курсов и книг по интерьеру.
В последние годы ее имя звучит особенно ярко благодаря совершенно иному, почти кинематографическому сюжету — возрождению заброшенного сада-дендрария и дома ученого-агронома Николая Ракицкого в Тарусе. Почему героиней нашего интервью стала именно Евгения? Во-первых, наш киносклад стал маленькой частью этого грандиозного возрождения: мы передали в Сад Ракицкого настоящую бричку, которая участвовала в нескольких фильмах и теперь получает новую жизнь на тарусской земле. Во-вторых, летом 2025 года Евгения Жданова привозила своих студентов на наш киносклад — чтобы они соприкоснулись с подлинными предметами эпохи, почувствовали дерево, металл, ткани, запах старой мебели и фактуру подлинных вещей. Это то редкое ощущение, которого не подарит ни один учебник и фото из интернета. Именно эти наблюдения потом легли в основу интерьеров бутик-отеля «Хоромы» в Тарусе, который Евгения создавала вместе с молодой командой.
Так между дизайнером, музеем «Сад Ракицкого» и киноскладом «Жар-птица» появилось профессиональное родство — любовь к истории, подлинным предметам и к тщательному восстановлению культурного слоя. Об этом — и о том, как дизайнер с московским ритмом превращается в хранителя мемориального сада, — наш сегодняшний разговор.
Каково это — вдруг стать музейщицей как будто по воле случая? Вы ведь занимались дизайном. В какой момент в вашей жизни появился дом и сад Ракицкого?
— Знаете, цели стать хозяйкой объекта культурного наследия у меня точно не было. У меня была куча действующих проектов, и они до сих пор со мной, мои дизайнерские истории никуда не делись. Поэтому я склонна думать, что сработал принцип невидимой руки: тебя в какой-то момент берут под локоть и приводят в точку, где по-другому уже сложиться не может.
Отправной точкой, конечно, стала пандемия. Летом 2020 года я оказалась в Тарусе, на даче у мамы. У мамы там дача уже больше двадцати лет, в чудесном месте, и я приехала туда с детьми. Очень быстро подружилась с местным культурным сообществом: меня начали приглашать в гости, знакомить со всеми, я стала ходить по домам, общаться. А по жизни я сама очень гостеприимный человек. Но когда ты живешь на даче у мамы, постоянно звать к себе людей как-то не очень удобно и уместно. В какой-то момент я подумала: а не купить ли мне в Тарусе свою собственную дачу?
Я открыла сайт ЦИАН. Там было всего три предложения, которые меня потенциально заинтересовали. Больше всего зацепил объект, у которого в описании значился 1929 год постройки, но на фотографиях я увидела печь, которая очевидно выглядела гораздо старше. Я говорю про традиционные калужские изразцы XVIII века. И как декоратора меня это сразу заинтриговало: как так — дом 1929 года, а внутри предметы, которые явно относятся к другой эпохе? В голове возник конфликт, и мне стало нужно его «распутать».
Так я познакомилась с наследницей Николая Петровича Ракицкого. Она приехала показать мне дом. В тот момент в саду цвела амурская сирень — это, конечно, тоже был не последний фактор в принятии решения. Я зашла за старый забор, увидела этот заросший, но по-своему магический сад, маленький симпатичный дом, и ощутила то самое удивление и восторг. Было ощущение, что ты ступаешь за калитку и попадаешь в прошлый век на машине времени.
Параллельно я чувствовала какое-то очень сильное чувство исторической несправедливости: столько было сделано одним человеком для культурной жизни маленького города, и при этом дом и сад много лет стояли заброшенными. Мне захотелось, чтобы об ученом-агрономе Ракицком и его вкладе узнали все.
Очень важной была и поддержка местного культурного сообщества, и администрации. Все понимали, что с объектом культурного наследия всегда связано много сложностей, но меня буквально со всех сторон подбадривали и говорили: «Надо пробовать, у тебя получится». В какой-то момент я просто прыгнула в эту пропасть — и через три дня сделка состоялась.
А вот уже потом началась та самая жизнь «музейщицы по неволе». Я до сих пор не очень ассоциирую себя со словом «директор музея» — хотя многие его роли мне действительно приходится выполнять. Прежде всего я чувствую себя хранителем музея, и, наверное, это главное, что должен в себе культивировать любой руководитель такого места.
Много всего непредвиденного, приходится во многом разбираться, постоянно чему-то учиться. Я воспринимаю это как новые вызовы, которые перед тобой ставит судьба. И стараюсь честно делать все, что необходимо для качественного исполнения этой миссии.
Почему наследница Ракицкого все-таки решилась продать дом и сад? Для нее это, наверное, было непростое решение?
— Да, конечно, это было непростое решение. Но, с другой стороны, ее очень легко понять. Это дама почтенного возраста. У нее есть собственная дача, своя семья, своя жизнь, и для нее владение объектом культурного наследия давно уже было не радостью, а тяжелой обузой. По нескольку раз в год падали уставшие исторические деревья, которым под сто лет, а то и больше. Это объективный, неизбежный процесс: старые деревья болеют, ломаются, с них срывает ветви. Они падали и на соседские постройки, и на крышу дома. Любое такое событие — это и деньги, и ответственность, и постоянное напряжение. Мне кажется, в какой-то момент она просто честно призналась себе, что больше не может нести этот крест одна. И тогда появилась я — человек, который, наоборот, захотел взять эту ответственность на себя.
А когда она увидела, во что превратился дом после восстановления, как она отреагировала на то, что вы сделали?
— Мне кажется, у нее самые теплые, самые светлые впечатления. Она приезжала к нам не раз — и каждый раз привозила какие-то подарки, личные вещи Ракицких, которые хранились у нее на даче. Это, мне кажется, лучший показатель того, что человек по-настоящему рад. Она была удивлена, насколько деликатно можно вернуть образ сада и восстановить интерьеры, сохранив ту атмосферу, которую она еще помнит. Для меня это, конечно, было очень важно — сделать так, чтобы дом не превратился в «реставрационную картинку», а остался живым, узнаваемым, теплым. И ей большая благодарность. Она сохранила предметы интерьера, передала мне архив Ракицкого — все эти записи, письма, схемы посадок, зарисовки. Мы с ними работали вместе с ландшафтным бюро «МОХ», когда воссоздавали сад. Без ее участия и ее памяти часть этой истории могла бы просто исчезнуть.
Вы какое-то время жили в этом доме сами или с самого начала решили, что это будет только музей?
— Я жила в нем до того момента, как дом официально открылся как музей. Мне было важно быть максимально близко к процессу реставрации: чем ближе ты к строительному процессу находишься, тем лучше все контролируешь. По сути, это был такой период «дежурства на объекте» — я жила внутри этого маленького деревянного домика, наблюдала за каждым этапом, принимала решения на месте, и это очень помогло сохранить его атмосферу и аутентичность. Сейчас это уже полноценный музей, который живет по расписанию. Мы открыты по пятницам, субботам и воскресеньям, а летом добавляется еще и среда. На зимний сезон переходим в более спокойный режим — работаем исключительно по выходным дням. Если летом практически каждые выходные у нас какие-то яркие культурные события — джазовые сейшены, вечера романсов, спектакли, например, о русских дачниках, — то зимой мы уходим в формат камерных встреч. Прямо внутри дома, в нашей кружевной гостиной, проводим музыкальные вечера. Недавно у нас, например, играли выпускники Московской консерватории, лауреаты разных премий, участники нашего фестиваля классической музыки. Был вечер романсов в музее. В общем, и зимой, и летом мы стараемся поддерживать культурный пульс: сад и дом остаются местом притяжения в течение всего года.
Как вам, как дизайнеру, привыкшему работать с чистым пространством, оказалось — не создавать, а восстанавливать, сохранять подлинное? Насколько это было для вас новым опытом?
— Знаете, я бы не сказала, что я всегда работаю «с нуля». География моих проектов довольно широкая, и у меня есть опыт работы с историческими объектами. Я реконструировала ферму XVI века в Италии, делала проекты в исторических домах в Москве — например, в Доме на набережной, работала над усадьбой в Трубниковском переулке. То есть это не было для меня чем-то пугающим или неизвестным. Меня никогда не страшили старые дома — у них есть характер, память, свои правила. Мне это даже нравится. Но, конечно, работа с домом Ракицкого оказалась совсем другого масштаба. Здесь была не просто задача отреставрировать пространство — здесь была миссия вернуть целый культурный пласт.
Самым непредсказуемым оказался даже не дом, а сад. Потому что с интерьером все ясно: эту часть мы отдадим реставраторам, эту — другим специалистам, это очистили, это укрепили, это пропитали, это отмыли, вот здесь аккуратно поскоблили. Понятно, что нужно делать и как будет выглядеть результат. А сад — это совсем другая история. Это живой организм, который может болеть, переживать стресс, реагировать на погоду, на почву, на любые изменения. С садом все гораздо более тонко, зыбко и непредсказуемо. И, честно говоря, без ландшафтного бюро «МОХ» я бы просто не справилась. Это команда, у которой невероятное чувство идентичности места. Они умеют считывать ДНК территории и переводить его на язык ландшафтных решений. У них нет штампов: каждый их сад — уникальный. И в нашем случае они сделали огромную работу, причем совершенно бескорыстно, понимая историческую ценность проекта. Это был сложный, трехлетний путь — со слезами, с сомнениями, с разными происшествиями. Но мы его прошли. И сейчас, когда сад начинает «цвести» (и в прямом, и в переносном смысле), я понимаю, что все было не зря.
А можете привести пример того самого «непредсказуемого»?
— О да, был один момент, который меня выбил из колеи так сильно, что я заплакала. Когда мы начали создавать новую систему дорожек, это была огромная, сложная работа. Представьте: снимается 30 сантиметров грунта по всей траектории будущих маршрутов, закладывается песчаная подушка, геоткань, потом гранитный щебень — крупный, средний, мелкий. Все вымеряется до миллиметра, выстраивается геометрия, чтобы линии были чистыми, плавными, почти как кистью художник рисует. Мы закончили первый этап. Дорожки выглядели идеально. И вот следующий шаг — прокладка электрики. У нас три километра бронированного кабеля и двадцать одна линия освещения. Для этого вдоль дорожек нужно прокопать траншеи. И тут начались какие-то жуткие ливни. Просто стеной. И все, что мы так аккуратно создавали — вся эта идеальная форма дорожек — под ударами дождя просто обрушивалось в эти траншеи: размывалось, оседало. Я стояла и видела, как в буквальном смысле деньги, силы и месяцы работы просто сыплются в грязь. И я понимала, что все это придется восстанавливать. Что впереди — повторная работа, новые расходы, новая борьба с погодой. Это был, пожалуй, самый тяжелый момент. Потому что в ландшафтном проекте результат — он виден не сразу. Ты столько вкладываешь, а красоту осязаешь через годы. А я человек, который привык видеть результат быстрее: вот плитка, через два месяца она уже положена, можно заходить и принимать работу. И вот здесь, в этом саду, я впервые столкнулась с таким испытанием терпения. Было очень тяжело. Но, знаете, это тоже урок: природа живет в своём ритме. И нам приходится учиться под него подстраиваться.
А как у вас вообще рождаются идеи? Как устроен ваш творческий процесс, с чего все начинается? Что вас вдохновляет?
— Если говорить абстрактно, без привязки к Тарусе, то для меня всегда все начинается с людей. Если передо мной стоит задача создать интерьер по заказу конкретной семьи, то первый вопрос, который я себе задаю: кто эти люди? Мне важно понять, во что они верят, что они ценят, как живут. Как проходит их день. Как они просыпаются. Ходят ли утром в пушистых тапочках или любят теплый деревянный пол. Что их раздражает, что напротив — приносит удовольствие. Мне нужно почувствовать духовный контекст семьи, изучить их привычки, их маленькие ритуалы. Только тогда я могу создать пространство, которое будет по-настоящему комфортным именно для них.
Второй важный момент — где мы строим. Это может быть квартира в современном комплексе, загородная резиденция, дача в глуши, исторический дом или квартира в особняке XIX века. Архитектура диктует свои правила. Ее характер, ее пропорции, ее настроение — это не то, что можно игнорировать. Я должна понять, что требует от меня внешний облик здания, его история, его структура. И моя задача — найти баланс между желаниями заказчика и теми принципами, которые навязывает сама архитектура. Чтобы мне потом не было стыдно ни перед людьми, ни перед зданием, ни перед профессией. Это, наверное, самое главное — найти этот баланс. Между комфортом и эстетикой, между личным и профессиональным, между частной жизнью и большой культурой дизайна.
Но ведь бывают очень закрытые заказчики — люди, которые никого не пускают в своё личное пространство. Как вам удается «пробить стену», чтобы понять их и создать интерьер, который им действительно подойдет?
— Я понимаю, о чем вы говорите. Такие ситуации действительно встречаются в нашей индустрии, когда люди действуют через представителей, когда нет прямого диалога. Но, честно говоря, в моей собственной практике так почти не бывает. У меня всегда непосредственный контакт с заказчиками. Более того, я стараюсь общаться не только с тем человеком, который подписывает документы и согласовывает решения. Мне важно говорить со всеми членами семьи, включая детей. Потому что именно в этих тонких настройках — в привычках ребенка, в ритуалах семьи, в их маленьких традициях — и рождается пространство мечты. Бывают случаи, когда заказчик приходит ко мне без каких-то вводных данных, без четких ориентаций. Тогда я опираюсь на здравый смысл и, конечно, на уважение к архитектуре. Но в идеале — это всегда живой диалог. Совместные обсуждения, прогулки, иногда даже походы в музеи или на выставки — не для конкретного решения, а чтобы почувствовать ментальность человека. Чтобы заглянуть в его систему координат, в его ощущения. И когда это получается, тогда и интерьер получается честным и точным.
Вы успешный дизайнер, вас знают, вас публикуют. Чувствуете ли вы зависть со стороны коллег?
— Знаете, я такой человек, у которого совершенно нет времени об этом думать. Наверное, в любой индустрии существуют подобные истории, и на нашем рынке, думаю, тоже есть такие прецеденты. Но меня это совершенно не волнует. У меня есть дела поважнее. Я сосредоточена на работе, на проектах, на команде, на том, что мне действительно важно. Все остальное — это фон, на который я просто не обращаю внимания.
А кто ваши гости в Саду Ракицкого?
— Люди у нас совершенно разные. Но их объединяет одно: любовь к своей стране, к красоте, к эстетике, к традициям и корням. Наверное, вот так я бы это сформулировала. При этом уровень достатка у гостей совершенно разный. К нам приходят и социально незащищенные группы, и люди из списка Forbes — и, что удивительно, у них очень схожая реакция. Они видят и ценят одни и те же вещи. Это всегда очень трогательно: независимо от возраста, статуса, профессии — всем откликается атмосфера сада, дома, подлинности, внимательности к деталям. Люди заходят в дом и вдруг начинают говорить: «Ой, у моей бабушки была точно такая чашечка», «У нас на даче стоял такой же графин», «Я помню эту скатерть — мы доставали ее по праздникам». Мы видим, как эти предметы запускают целую волну теплых воспоминаний. Наши посетители фотографируют детали интерьера и отправляют снимки своим близким: бабушкам, родителям, родственникам. И это, на мой взгляд, потрясающе, потому что через подлинные вещи вдруг восстанавливается семейная память — ниточки, которые иногда теряются, а здесь снова соединяются. И это ведь абсолютно та же реакция, которую мы наблюдаем во время экскурсий по вашему киноскладу «Жар-Птица». Когда люди видят вещи, знакомые им с детства или по бабушкиному дому, у них что-то мгновенно щёлкает внутри — воспоминания, запахи, истории. Наверное, поэтому и возникло такое естественное родство между нашим музеем и вашим пространством. И сад, и киносклад — это места, где прошлое вдруг становится очень живым, близким, теплым. Где подлинные предметы помогают людям почувствовать себя дома — даже если они далеко от своего настоящего дома. Люди у нас хоть и очень разные, но чувствуют они в этом месте почему-то одно и то же. А иногда происходят совершенно особенные моменты. Помню, это случилось в конец лета. Экскурсия была маленькая — человек пять. Я сидела с коллегой в жасминах, пила чай. Вижу, идут два молодых человека. И по ним было видно: им плохо, на сердце тяжело. Я почему-то сразу это почувствовала. Они вышли после экскурсии, и что-то подтолкнуло меня пригласить их на чай. Мы поговорили о дизайне, об искусстве, о Тарусе — обо вснм. И когда пришло время прощаться, один из них обнял меня и сказал: «Евгения, вы сегодня меня вернули к жизни. Два месяца назад я потерял очень близкого человека и все это время жил как в темноте. А сегодня товарищ буквально вытащил меня сюда — и впервые за долгие недели я почувствовал, что хочу жить». Мы стояли и плакали. Такие моменты невозможно придумать — они случаются сами. И ради таких мгновений, мне кажется, всё это вообще имеет смысл.
Мы вам подарили бричку из своей коллекции. Эта повозка участвовала в нескольких кинопроектах, в частности, снималась в комедии «Тополиный пух» (2024) и в сериале «Мир дружба жвачка» (2020). Как вы планируете распорядиться подарком?
— Если говорить о будущем брички… честно, я пока думаю только о том, как аккуратно доставить ее в Тарусу. Но одно знаю точно: она у нас не будет стоять без дела. Если эксперты подтвердят, что конструкция в хорошем состоянии, почему бы ей не выполнять свое прямое назначение? Представляю, как она везет гостей по центральной площади Тарусы — это же невероятно красиво и абсолютно органично для города. Историческая среда, купеческий особняк 1887 года, пешеходная зона — бричка туда ложится, как родная. Конечно, мы сделаем ей ТО, подумаем о сиденьях, возможно, усилим их, чтобы они были удобнее и защищеннее от погоды. И обязательно задекорируем — тут уж я обыграю ее по полной. А если специалисты скажут, что катать людей рискованно, она все равно станет замечательной фотозоной. Очень редкая ситуация, когда предмет из кино возвращается в подлинный исторический контекст — и начинает жить новой жизнью. Мне кажется, мы абсолютно подходим друг другу. А уж мы со своими декораторскими хитростями обязательно поможем ей засиять по-новому.
Вы приводили к нам своих студентов. Зачем будущим дизайнерам было так важно попасть на киносклад «Жар-Птица»?
— Студенты — это очень важная для меня история. Весь процесс восстановления сада Ракицкого стал мощнейшей образовательной площадкой. К нам приезжали ребята из Тимирязевской академии, из ландшафтного отделения «Деталей», из Британской высшей школы дизайна — все, кому важно понимать, как работают исторические пространства. И когда мы начали проект бутик-отеля «Хоромы» в старинном купеческом доме, я сразу поняла: мне нужна команда молодых дизайнеров, которых я сама выучу и которым смогу доверить работу. Так появился образовательный проект Inspectorium Historical — продолжение моего курса по авторскому надзору, только уже на реальном историческом объекте. Мы начали с базового — изучения культурного ландшафта Тарусы: что это за город, о чем его история, в чем его идентичность. Посещали мемориальные квартиры тех самых «великих дачников», чьи имена и судьбы должны были прозвучать в интерьерах отеля. И вот здесь стал необходим ваш киносклад. Где еще студенты могут увидеть сразу, вживую, подлинные предметы конца XIX — начала XX века, да еще потрогать их руками? Текстиль, светильники, гобелены, мебель, сервизы, элементы быта — все то, что в обычной жизни разрознено и недоступно. Мы ходили между рядами и буквально проживали эпоху: трогали дерево, железо, фарфор, сидели на старых креслах, понимали, как они устроены и насколько удобны. Ведь наша задача — не только создать красивую картинку, а обеспечить реальный, физический комфорт людям, которые будут жить в этих пространствах.
А ещн студентам было невероятно важно увидеть, сколько предметов эпохи совпадают с теми, что хранятся у нас в доме Ракицкого: баночки для круп, посуда, стекло, текстиль. Это создало у них целостное понимание эпохи — от бытовых мелочей до крупных интерьерных решений. Мы безумно благодарны Татьяне Трубниковой за то, что она нас так тепло приняла. Для студентов это был, по сути, «живой музей», к которому можно прикоснуться, — и именно это чувство потом очень точно и бережно легло в интерьеры «Хором».
А для интерьеров бутик-отеля «Хоромы» вы делали реплики предметов эпохи или искали подлинные вещи?
— Нет, никаких реплик. Мы искали только подлинные предметы — и нашли все, что нам было нужно. Отель открылся 4 июля 2025 года, и если вы посмотрите фотографии, то увидите, что каждый номер основан на сочетании аутентичного антиквариата конца XIX — начала XX века и очень современного, комфортного дизайна. Все функциональное — кровати, матрасы, инженерия — максимально технологичное и удобное. Но акценты, атмосфера, дух времени создаются именно историческими вещами: светильниками, креслами, туалетными столиками, зеркалами. В номере «В объятьях блаженства» (вдохновленный поэзией Беллы Ахмадулиной) стоит настоящий столик начала XX века. В других комнатах — старинные простеночные зеркала, резные шкафы, уникальный текстиль. А один из самых особенных номеров — «Играющий в темноте», посвященный жизни и творчеству Святослава Рихтера. Для него мы нашли торшер и кресло, типологически и визуально почти полностью повторяющие предметы из мемориальной квартиры Рихтера на Малой Бронной. Эти вещи мы искали очень долго, буквально охотились за ними — и когда нашли, это было настоящим счастьем. По сути, мебель в «Хоромах» — это музейные предметы, которые при этом живут в реальном, уютном, гостеприимном пространстве, где человеку не страшно прикоснуться к истории и почувствовать ее руками.
Где вы нашли столько подлинных вещей XIX–начала XX века, если кажется, что всё давно разобрано антикварами и киноскладом «Жар-птица»?
— Это была тяжелейшая задача. Мы охотились за предметами несколько месяцев. Буквально жили на аукционах, пересматривали бесконечные лоты, отслеживали предметы на «Мешке» и «Авито», обзванивали знакомых и незнакомых людей, писали всем: «Если у вас есть что-то похожее — несите сразу». Что-то покупали, что-то принимали в дар, что-то находилось совершенно неожиданными путями. Но главное — мы ни разу не пошли путем компромиссов, нам были нужны только подлинные вещи.
Студенты, которые участвовали в проекте восстановления Дома и сада Ракицкого и создании интерьеров номеров бутик-отеля «Хоромы», получили уникальный опыт. Что с ними сейчас? Вы продолжаете работать вместе?
— Конечно. Мы оставили у себя самых сильных, самых увлеченных — тех, кто за время проекта проявил себя не просто как студенты, а как полноценные соавторы. Сейчас это уже моя рабочая команда, с которой мы делаем новые проекты. Впереди у нас — работа над дачей Левенсона в Переделкине, где мы создаем новое культурное пространство. Параллельно идет проект в Комарово под Санкт-Петербургом, и еще несколько интересных инициатив по ревитализации исторических объектов — их предложили уже наши последователи, вдохновленные опытом Тарусы. И вот здесь образование играет ключевую роль: через такой формат можно вырастить людей, которые разделяют твои принципы, ценности, подход к исторической среде. Они уже пропитаны тем опытом, насмотренностью и уважением к аутентичности, которые так важны в нашей работе. Так что да — студенты для меня действительно всё. Это и будущее профессии, и возможность сформировать вокруг себя команду, которой можно доверять самые тонкие и сложные задачи.
Как вам кажется, в какую сторону движется профессия дизайнера сегодня?
— Как мне кажется, дизайн сейчас стал гораздо менее зависим от придуманных трендов и модных «обязательных» правил. Он стал гораздо более человекоцентричным. Не «так нужно, потому что так модно», а «так хочу, так для меня правильно, так мне комфортно». Задача дизайнера здесь — найти баланс: с одной стороны, учитывать желания и привычки заказчика, а с другой — не предавать принципы профессии, архитектуру пространства, эстетику, культурный контекст. Это, пожалуй, главное отличие сегодняшнего подхода от того, что было 20 лет назад: меньше диктата моды, больше индивидуальности и уважения к человеку.
А санкции как-то повлияли на работу дизайнеров? Стало ли меньше материалов и возможностей?
— Вы знаете, любая нештатная ситуация всегда стимулирует рынок. Свято место пусто не бывает. Если кто-то ушел, свернул производство или покинул российский рынок — ну что ж, спасибо им: они освободили место для отечественных производителей. И я очень рада, что многие российские компании отреагировали быстро. Они стали расширять ассортимент, пробовать новые технологии, рисковать, экспериментировать. Я у себя в окружении вижу подрядчиков, которые буквально на глазах выросли, перестроились и сейчас полностью закрывают наши потребности.
Например, у нас в стране прекрасно делают ультратонкую керамику — большие панели несколько миллиметров толщиной, которые можно использовать и в фасадах, и в ванных комнатах. Они великолепно имитируют натуральный камень, а на них можно наносить любые изображения. Наша уличная картинная галерея в саду Ракицкого как раз сделана на российской технологической базе — это печать на таких керамических панелях.
Есть отличные производители красок, паркета, лепнины, гипса, дизайнерских стеновых панелей, современных отделочных материалов — все это уже наша, отечественная индустрия, и она развивается стремительно. На сегодняшний день в России можно найти практически все. Да, иногда это становится чуть дольше или дороже, но абсолютно законные способы доставки есть, и рынок продолжает двигаться вперед. Если говорить о том, чего нам действительно пока не хватает… Наверное, это смесители— они по-прежнему в основном европейские или китайские. И, скорее всего, дизайнерский свет: такие сложные, художественные светильники, которые мы часто используем в проектах, — это все еще Европа. А вот со всем остальным — никаких проблем: плитка, краски, паркет, лепнина, панели, материалы для фасадов — все делается у нас и доступно.
Если говорить о материалах, технологиях и современном производстве — а как вы сами относитесь к подлинности в работе? Насколько для вас важны аутентичные вещи, особенно когда речь идет об историческом объекте?
— Вы знаете, удивительным образом многое в доме Ракицкого действительно сохранилось. Мне передали целый чемодан кружева, старинные рушники, скатерти, какие-то маленькие домашние сокровища. Но я — человек, который не может спокойно пройти мимо вещей своей эпохи. Если я где-то вижу предмет, который может органично вписаться в историю дома, я, конечно же, несу его туда. Так что коллекция Ракицкого у меня в руках растет и живет дальше. Дом принимает только то, что ему подходит, что откликается — и я всегда это чувствую. Мы бережно пополняем его память: старинными зеркалами, текстилем, утварью, какими-то очень трогательными находками, которые продолжают линию времени. И, знаете, мне кажется, в этом и состоит суть нашего музея. Он не про «посмотреть и пройти мимо». Он про войти, услышать шаги прошлого, присесть к столу, почувствовать тепло печи, запах сада, тишину старинных стен. Мы открыты круглый год — летом сад поет голосами птиц, источая аромат сирени, а зимой в доме звучат камерные концерты, романсы, живое дыхание старых ламп. И мне всегда хочется сказать людям: приезжайте. Просто приезжайте. В сад Ракицкого не нужно специально готовиться — он сам все скажет, все покажет, сам настроит на нужную волну. Это место очень живое, очень честное и удивительно теплое. Мне хочется, чтобы каждый, кто входит в этот маленький дом, чувствовал именно это: что его здесь ждут.
Дата записи интервью: 13 ноября 2025 года
Дата публикации 15 декабря 2025 года
Фото Евгении Ждановой и сада Ракицкого — Катя Долак, Даша Банифатова, Юля Молоканова
Фото интерьеров бутик-отеля «Хоромы» — Лиза Гуровская